Однажды вместе с моим московским коллегой, тогдашним обозревателем «Комсомолки» Николаем Долгополо-вым, мы брали интервью у 33-летнего Олега Блохина. И услышали от него откровение:
— Я вообще рад этому разговору с журналистами «Комсомольской правды», спасибо, что пришли! Обо мне немало пишут: вырезок набралась целая папка. Но правды о себе в некоторых статьях не могу отыскать и я сам. Чего же мне ждать тогда от болельщиков?
— И по одному вашему высказыванию видно, что и с прессой, и с болельщиками отношения у вас натянутые,— сказали мы Олегу.
— Верно,— согласился Блохин.— Но, если бы я выступал за одну из московских команд, меня бы так не ругали. Признаюсь откровенно, что не очень-то люблю играть в составе сборной в Лужниках. Объявляют состав, и я весь сжимаюсь, как к удару готовлюсь: назовут мою фамилию, и раздается свист. За что? Выхожу на матч в футболке с четырьмя буквами «СССР», которыми горжусь больше всего на свете. Готов отдать ради победы мастерство, силы, здоровье, наконец. Так с кем мне бороться? Кто главный соперник: на той половине поля или на трибуне? Ладно, бог с ними, с горе-болельщиками. Обидно, когда нечто похожее на свист слышится и с трибуны прессы.
— Обвинение серьезное. Не бередит ли душу больно задетое самолюбие? -— спросили мы у Блохина.
— Я считаю, что, не поговорив со мной, не узнав истины, человек не может безапелляционно и публично высказывать свое мнение обо мне ли, другом ли игроке. Руковод ствуются одним: увиденным на поле. Оценка моей игры автоматически становится и мерилом моих человеческих качеств. Так формируются симпатии и антипатии. Поверьте, чаще всего представления читателей-болельщиков далеки от истины. Ну скажите, много ли писали о ребятах из нашей сборной, выходя за неизвестно кем очерченные сугубо футбольные рамки? Нельзя мерить нас заскорузлыми мерками: было у матери три сына, двое умных, а третий — футболист. В футбол пришел сейчас народ интересный, интеллектуально развитый. Почему бы не показать лидеров и за пределами зеленого газона?
Согласитесь, что это вполне обоснованная претензия, правомерный вопрос, прозвучавший из уст Блохина и требующий ответа от тех, кто пишет о футболе.
В августе восемьдесят шестого года я отдыхал в милой моему сердцу Одессе, в которой родился и вырос. И однажды в местной «Вечерке» прочел словно бы ответ Блохину на этот его непростой вопрос. Футбольный обозреватель Андрей Ясень, размышляя по поводу изъянов в постановке «воспитательной работы» среди одесских болельщиков, самокритично принимал вину за это и в свой адрес, признавался читателям и в собственном заблуждении.
«Заслуживаем упрека и мы, представители средств массовой информации,— писал он.— Где гласность — там ясность, и нет уже места слухам, слушкам, сплетням, домыслам, выдумкам. Не буду винить своих коллег, скажу о собственном заблуждении. Длительное время мне казалось, что говорить следует только о главном — об игре, о том, как тот или иной футболист проявляется в деле, являющемся для него сегодня основным, определяющим. Известное высказывание Маяковского о том, что он — поэт, этим и интересен, я механически переносил и на футболистов — игрок интересен только своей игрой. В этом принципе есть правда, но не вся. Выходя на поле, человек не оставляет в раздевалке все то, чем жил до игры, что занимало его ум и душу. Футболист зависим от повседневного своего житья-бытья — значит, о бытии его и знать, и писать нужно».